Влада ЧЕРКАСОВА. Часовой. Рассказ

*   *   *

- Ленина пойдёшь охранять, - хмуро сообщил Славке атаман. Стоял в дверях с заиндевелой, как у Деда Мороза бородищей, в камуфляже, с автоматом.

- Я в церковь собрался! - Возмутился Славка. - Завтра Рождество Христово! Никого другого не нашёл? Чеченца отправь.

- У чеченцев свои порядки. Ты же знаешь...

Да, шестеро добровольцев с Кавказа, хотя и числились в отряде, расквартированном в селе Терновка, атаману подчиняться не хотели. Жили на отшибе, как волки. Куда-то уходили,  что-то привозили, никому не отчитывались. А Славка с атаманом были земляками, с одной станицы под Волгодонском.

- Ты не думай, что бесплатно. Получишь за Ленина, как за боевые, - убеждал атаман. - Понимаешь, если что-то с памятником случится, ко мне вопросы будут. Я же знаю наших охламонов, перепьются, а ты - нет. Ильича в соседнем селе ночью взорвали. В другом - голову отбили. В - третьем, краской облили, и дрянь какую-то написали... А в церковь под утро зайдёшь, куда она денется? Теперь церквей не сносят.

- Зато при Ленине сносили. - Заметил Славка.

- Ну это когда было. Теперь красные и белые заодно. И вообще, приказы не обсуждают.

- Слушаюсь, ваше благородие. - Съехидничал Славка. - Ваше сиятельство. Орден хочешь заслужить «за приятную беседу»?

Это он стих смешной вспомнил про «ряженых»: «Шёл казак куда-то вдаль, на груди была медаль «За отвагу», «За победу», «За приятную беседу»... Но атаман стишков не знал, иронии не понял.

- Хватит кобениться, выручи как земляк. На кого мне надеяться? Завтра поговорим. Выпьем за праздник.

- Выпьем. - Примирительно сказал Славка. Атаман удалился. Славка глянул в окно -- во дворе бегал Бус -- серый пёс, похожий на лайку. Уши домиком, хвост бубликом, глаза раскосые и весёлые.  Мышковал как лиса -- подпрыгнет, лапами снег пробьёт и суёт морду -- ищет добычу. Бус достался Славке вместе с чужой хатой -- когда приехал, жилья не было, сбил замок на чьей-то двери -- не в поле же куковать. А во дворе ему навстречу поднялся на ноги, шатаясь, худой цепной пёс. Вот сволочи хозяева, подумал Славка, бросили собаку подыхать. Он отвязал Буса, открыл для него банку тушенки, воды налил в чашку. Ожил зверюга, теперь такой резвый, волчком крутится, но страшно боится ошейника. Пробовал Славка его привязывать -- Бус при виде ошейника летел со двора, как пуля.

Славка зажег керосиновую лампу, света в селе давно не было. Отразился в мутном оконном стекле -- худое лицо с резкими чертами, блестят темные глаза под чёрной, низко надвинутой папахой. И безответным вроде не выглядит, а вот поручают чёрт те что. Ладно, вернётся домой, будет что рассказать. А кому рассказывать-то? Жена ушла, когда он в Москву на заработки уезжал. Там Славка несколько лет в охране асфальтового завода отсиживал сутки через двое. Потом вернулся, дом подремонтировал, устроился комбайнером в соседнем акционерном обществе, зарплата копеечная. Однажды узнал, что в селе казачью организацию создали -- атаман из местных, директор клуба. Был обычный мелкий чиновник -- серый костюмчик, дряблая физиономия с приплюснутым носом, и вдруг на тебе - шествует навстречу Славке в казачьей форме, при шашке и нагайке, бороду кудреватую отпустил, взгляды строгие мечет из-под бровей. Тут в районе их клуб передумали ликвидировать, раз пошли смотры казачьей самодеятельности да собрания, куда ездило начальство. Село стали снова станицей именовать, пусть и не официально.

У других в округе тоже патриотические организации были, но не умели бурную деятельность демонстрировать, как атаман - тот ещё о каждом своём чихе в газету писал: то конное состязание провели -- это на пяти-то лошаденках, то с детьми «Зарницу» организовали, а прошлой весной накатал обращение к президенту, всецело одобряя и приветствуя присоединение Крыма. И хотя президент, разумеется, о районной газете и слыхом не слыхивал, из области атаману присвоили звание - Заслуженный работник культуры, что предполагало какие-то льготы.

Славка в казачью организацию вступил почти сразу, он от прадеда много слышал о своих предках. Прадед умер на сто седьмом году, когда Славке одиннадцать исполнилось, но многое успел рассказать правнуку. Родители Славкины часто ссорились, сына отправляли к родным. Прадед ковылял по саду, опираясь на две дубинки, вырезанные из орешника. «Как лыжник я», - сам над собой посмеивался. Но всё успевал -- и за пчельником следить, и сараи  ремонтировать. Готовила и дом вела его дочь -- Славкина бабушка, той было за шестьдесят. Муж её погиб в Великую Отечественную, оставив вдову с двухлетней дочкой, та её и вырастила и замуж выдала за будущего Славкиного отца. Но тот оказался парнем непутёвым, и Славка только радовался, когда родители отвозили его в старый деревянный дом, где суетилась бабушка, и расхаживал по усадьбе разговорчивый прадед. Ум у старика был ясный, взгляд острый. Когда Славке было пять лет, прадед сделал ему лук и научил стрелять, очень это занятие полюбилось мальчишке. А бабушка была богомолкой, регентом церковного хора. Он до сих пор помнит молитвы, которые она твердила, пока внук играл в горнице на домотканых половиках. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» - с этих слов начала обучение церковно-славянскому.

    Атаман оказался человеком образованным. Славка стал брать у него книги по истории казачества, и словно горизонт шире распахнулся, оглянется в прошлое -- а там такая глубина вековая -- и рати, и герои, и подвиги, и то, как постепенно вынудили казачество, когда посулами, когда карами, превратиться в слуг государевых. Да так, что теперь они себя не воспринимают иначе, как сословием потомственных пограничников, а не нацией со своими интересами.

Как-то сказал Славке один русский: «Казаки -- потомки беглых холопов». «Выходит, вы -- потомки холопов не сбежавших», - ответил Славка. Но теперь и те и эти один крест несут.

На Донбасс Славка поехал, думая, что построят они новое государство, пускай и небольшое, пускай и вместе с русаками, но где будет справедливость и порядок. А вышло что: шайка кавказцев - соратники, наркоманы какие-то, алкаши, всем доверили оружие. Нет, конечно, и хороших людей порядком, но главное ведь -- идея, основа всего движения, а то, о чём говорил Славке в селе атаман - о народной республике, показалось брехнёй, прикрывающей разборки местных богатеньких и мутные задумки российских спецслужб. Происходящее выглядело, как месть украинцам за Майдан. Собственно, Славке когда-то Майдан понравился, но потом в России стал отовсюду слышать, что направлен он против нашей страны. И поверил. А как не поверить, если каждый день по телевизору твердят одно и то же. И даже на сайтах националистов, которых он единомышленниками считал.

…Главное, сражаться за правое дело. Но оно вообще правое тут или левое? Вчера видел танки с надписью «За Сталина». Слушаешь ли выступление на митинге, читаешь ли газеты -- всюду суют «совок», как идеал, как цель. Припорошат речами о народовластии, а везде рыла «регионалов» - выходцев из КПСС.

Обрывками вспоминались рассказы прадеда, как расправлялись большевики с казаками:

- А потом побросали и мёртвых, и раненых в одну телегу и повезли на кладбище. Свалили в могилу, а оттуда один из казаков пить попросил.

- Там крови много, пей. - Отвечали большевики.

Красные в казачьей крови выкупались. А теперь говорят, что Новороссия нас примирила. Славка по жизни не раз встречал таких патриотов, которые признавались, что хотя их родные отсидели, и Ленина и Сталина нужно простить, второго тем более - он, дескать, фашизм победил и Россию поднял из руин. А какой ценой? Угробив половину народа.

С атаманом Славка спорил. Тот сам был когда-то коммунистом, и для него тема противостояния красных и белых осталась болезненной.

- Я память своих предков не предам. За то, что коммунисты над казаками творили, всё советское нужно с лица земли стереть. - Твердил Славка.

- Я сам казак! - Бубнил атаман. -  Коммунизм в Россию врос, мы с ним сроднились. Я в компартию искренне вступил, ничего с этого не имел.

- Идеология российская по отношению к нам не изменилась, по-прежнему для власти казаки -- расходный материал, - возмущался Славка.

- Там, на Донбассе, мы сможем себя проявить как строители своей республики. - Обнадеживал атаман. - С идеологией собственной, с нашими традиционными ценностями.

...И вот она ценность - всё тот же истукан.

Слишком хорошо знал Славка, что такое большевики. Прадед места для иллюзий не оставил:

- А дядьку моего красные вытащили из хаты, штыками искололи, привязали за ноги к телеге, сел туда один, да и погнал лошадь вскачь через станицу. Нахлёстывает и кричит:

- Сторонись, казак едет!

Поначалу казаков без суда казнили, а через пару дней собрали трибунал из местных босяков и пьяниц, и те к смерти приговаривали или оставлял жизнь за выкуп. У наших родных выкупа не оказалось…

Зачем прадед всё это рассказывал ему, ребёнку? Почему не сберёг от своих страшных воспоминаний? Или надеялся на то, что когда-нибудь Славка сумеет отплатить? Что наступить иное время? А оно уже начиналось. Нет, вряд ли видел прадед так далеко. Просто не с кем ему было поговорить. Бабушка, его дочь, разговоров о политике избегала, говорила, что всех Бог рассудит, что врагов их семейства он давно прибрал. Но рассказы прадеда накапливалось, накапливалось в Славкиной памяти, и стало так, что основой взглядов стала нутряная, звериная ненависть к коммунистам. Славка мог общаться с ними, и говорить, что при «совке» тоже не всё было плохо, но если доходило до спора, вдруг в висках начинало стучать, в глазах темнело, и готов был задушить собеседника.

Те, кто сейчас по донским и кубанским станицам живёт, зачастую по крови не казаки вовсе -- потомки иногородних с Поволжья, у них казачьего -- одна справа, пошили форму, купили шашки и нагайки, атаманов губернатор назначает. Всё возрождение до недавних пор сводилось к созданию фольклорных ансамблей. Ещё на праздниках казаки за порядком следили, чтобы пьяницы бутылки мимо урн не бросали. И когда на Донбассе началась война, многим показалось, что вот оно -- реальное дело. Даже городок один с близлежащими сёлами назвали казачьей республикой. Своя земля. Славка тогда обмолвился: а почему за чужой, за украинский счёт? В России что же, нельзя вернуть землю казакам? У чеченцев -- республика, у ингушей -- республика, у осетин -- республика, у бурят - республика, у якутов - республика, а у казаков -- дуля с маком.

- Донбасс тоже территория Присуда. - Констатировал атаман.

- Только вот большая часть наших земель в России… - Уточнял Славка.

И вот идёт он по Терновке на свой проклятый пост.

Занесенные снегом улицы пустынны, редко где горит свет -- керосиновые лампы. Больше половины жителей уехали осенью. Не то чтобы боялись, что отключат газ -- у большинства были печи. И запасы кое-какие оставались - с огородов. Но опасно стало.

   На пороге одного дома стоит местный ополченец Сыч. У Сыча одутловатое смуглое лицо и масляные тусклые глаза. Он крикнул Славке, показывая на Буса:

- Подари собаку!

- Так ты сожрёшь, - огрызнулся Славка. Он слышал, что когда бывают перебои с продуктами, Сыч убивает и ест собак. Мол, мясо жесткое, воняет, но на закуску годится. Славка Сыча презирал.

Встретилась группа молодёжи - ополченцы с местными девушками, хохочут, что-то напевают. Колядуют что ли? Да ведь в такое время и не откроет никто гостям - побоятся.

   Славка вышел на площадь. Справа полукругом - сельская рада, дом культуры и школа. Слева дома с темными окнами. За ними белеет поле, растворяясь в сумерках. Но в безрадостной бездне подступающей ночи Славка заметил тёплое сияние, оно даже низкие тучи позолотило - это зажгли свет в соседнем селе, которое украинцы контролировали.

Среди домов стояла старинная церковь с массивной колокольней, в окнах виднелись огоньки свечей. А на площади высился на постаменте стандартный памятник Ленину. Правую руку вождь мирового пролетариата простирал вдаль, левую сунул в карман. На голове кепка, пальто распахнуто, лицо залеплено снегом - может, кто и нарочно снежок бросил. Скрепа новороссийская. Славка обошел кругом объект, заметил у постамента пустую бутылку, из которой торчали две бумажные гвоздики.

Подбежал Бус и, задрав лапу, нахально пометил памятник. Потом умчался с площади.

Славка стал неподалёку, стесняясь своей роли. Поглядывая на церковь, тихо зашептал знакомые с детства слова: «Рождество твоё, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума...». В детстве эту молитву просила его петь бабушка, наивно радуясь тому, как внук старательно выводит мелодию, от неё услышанную.

   Из-за мелкого сухого снежка вышла девушка. Закутанная в дранный пуховый платок, в длинном старушечьем платье, она смотрела на Славку глубокими карими глазами. Как её зовут? Кажется, Оля. Славка слышал, что весной её увезли какие-то парни с оружием, а через несколько дней вернули, но она сошла с ума, мать не узнавала. Та вскоре и умерла - наверное, не перенесла превращения красавицы-дочери в юродивую. Девушка прибилась к церкви, где её опекала жена местного священника.

Оля оглядела часового, потом подняла глаза на памятник. Быстро заговорила:

- А у него голова пустая, слышишь? В ушах свистит.

Славка прислушался. И впрямь Ленин над ним посвистывал. Может быть, скульптор подшутил? Значит, фигура полая.

- Да, ветер. - Усмехнулся он. - А ты заметила?

- Я всё замечаю. Но там не ветер, у него в голове кто-то сидит, маленький, тёмный.

- Выдумаешь тоже, сказочница.

- Я никогда не вру. Он всё отсюда высвистит, людей, дома, собак, - она наклонилась и погладила вернувшегося Буса. Славка отмахнулся:

- Это в доме нельзя свистеть -- денег не будет.

- А денег здесь уже нет. Маме пенсию не несут и не несут.

- Иди домой, а то замерзнешь, - строго сказал он. Вот такие сейчас сумасшедшие -- забыла о материнской смерти, а про деньги помнит.

- Ве-ерит в нас несгибаемый Донбасс... - Вдруг тоненько пропела она, и Славка оторопело уставился на юродивую. Собственно от таких людей ждёшь скорее молитв или народных песен, старинных, предвещающих нечто особенное. А эта бедняга, наверное, наслушалась рэпа, который порой гремит из фойе сельской рады.

- Иди домой. - Уже раздраженно повторил он. - Или в церковь, помолись.

- Ага. За тебя, грешника, - весело заявила бродяжка и засеменила через площадь.

Славка наклонился и, схватив Буса за пушистые щёки, потрепал, тот колотил хвостом по снегу.

- Утром дам тебе пожрать, - сообщил он псу. -  Только ты ведь от картошки морду воротишь, а тушенки у нас мало. - Нашёл в кармане кусок батона, кинул Бусу. Тот отошёл в сторону и стал закапывать -- про запас. Славка поднял голову. Безликий Ленин всё также каменел в своём неподвижном рывке навстречу ветру.

- Сука лысая. - Мрачно сказал Славка. - На хрен ты не нужен никому. Я б тебя сам взорвал.

Мороз крепчал. Сухой снег перестал сечь лицо, словно леской. В небе стояла яркая полная луна. Порой через площадь проходили в церковь люди.

- Часов одиннадцать вечера, - подумал Славка. Он не замёрз, но тянуло в сон. Повыше подняв воротник куртки и прикрыв шарфом подбородок, Славка задремал, его словно мягко толкнуло в тёплую воду бесконечной реки. Услышав мерный шаг приближающейся толпы, он сонно приоткрыл глаза. Мимо тянулся из церкви крестный ход. Золотые огни свечей, зажатых в руках, озаряли лица, поразившие его одинаковой безмятежностью, словно не о чем было им просить Бога, не о чем горевать и тревожиться.

Почему они по-летнему одеты? Ситцевые платья на женщинах, казачья форма на мужчинах, дети в белых рубашонка. И кровь на одежде.

- Кто это? - Спросил он вслух, От людского потока отделился мальчик и пошёл прямо на Славку, протягивая ему свечу. Брови ребенка сдвинулись, он мучительно шевелил губами, как будто стремился что-то выговорить. Но вдруг отступил в толпу.

Крестный ход потянулся прямо в поле, на ту тропинку меж домами в другое село.

- Проснуться, проснуться, - заколотилось сознание, словно в ловушке. Славка открыл глаза, задыхаясь, отшатнулся от постамента, к которому во сне прислонился плечом. Площадь оставалась пустынной. Свет в церковных окнах больше не был заметен -- то ли большинство свечей догорело, то ли, тут ему стало жутко, унес их в степь невозвратный крестный ход.

- Я ведь не Ленина сторожу, а чужой мир, где моих предков убивали, едва они вспоминали о том, что не пограничные псы Империи. Часовой чёртов. -  Одиночество клонило к философии.

   От здания сельской рады шагал высокий мужчина. Когда приблизился, Славка узнал его -- из местной интеллигенции, старый учитель. Высокий лоб, абсолютно седые волосы зачёсаны назад, блестит оправа очков. Подошёл, крепко пожал Славкину руку, воскликнул:

- Как замечательно! Это ведь моя идея -- поставить часового в Рождество. Среди украинцев  есть католики, для них сегодня не праздник, вполне могут что-нибудь натворить.

- Я бы лучше там стоял, - Славка хмуро кивнул в сторону церкви.

- Как сказал Владимир Ильич, религия это род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ. Я лично атеист. Но большинству вера необходима как психологическая опора. Правда, сейчас она стала подпоркой власти. Взять хотя бы Россию.

- Разве вы не сторонник России? - Спросил Славка без интереса.

- Я не слишком доверяю Путину. Но в данный момент, в данный исторический момент, мы должны сплотиться вокруг него против Америки. Если бы не наша борьба, её ракеты уже стояли бы под Донецком.

- К чему Америке ракеты под Донецком? Современное оружие, по-своему смертельное для государства -- экономические санкции. Или компьютерные вирусы, которые выводят из строя технику противника, стирают данные и открывают секретные архивы.

- Вы просвещенный юноша. И всё же здесь роют окопы и ходят в атаки, как сотню лет назад. Реальную войну с настоящими жертвами никто не отменял.

Славка хотел усомниться в нападении Америки, но решил, что тогда учитель не отвяжется от него до утра.

- Не замерзли? - Заботливо поинтересовался собеседник.

- Нет, - ответил Славка, хотя морозец чувствовался.

- Держитесь. Скоро утро.

И старый коммунист, козырнув, зашаркал обратно.

  Из церкви вышел человек и направился к двери на колокольню.

- Будет звонить, - подумал часовой, зевнул и перекрестился. Из соседнего села уже доносился праздничный перезвон. Славка подумал, что сейчас в такой же церкви молятся о победе тому же Христу украинцы. Кого выберет Господь? На чьей он стороне? Обо всех скорбит, наверное.

Вдруг с колокольни вместо звона донёсся треск и грохот. Славка вздрогнул. На взрыв непохоже. Он бросился туда. Из церкви на шум вышли люди, оглядывались по сторонам. Славка, спотыкаясь в темноте на винтовой лесенке, цепляясь за перила, поспешно поднялся наверх. В темноте грудой лежали колокола с обломившейся балкой, на которой они были подвешены, под ними распластался человек. Славка, выглянув через перила, крикнул стоящим внизу: «Сюда! Звонаря придавило!» Он даже знал этого чернобородого парня из бывших семинаристов - рванул на Донбасс бороться с униатами, и вот как дело обернулось. На колокольню поднялись ещё несколько ополченцев. С бранью, надсаживаясь, стали поднимать, растаскивать колокола и деревянные обломки, чтобы вытащить звонаря, который голоса не подавал и кажется, уже отдал душу. Наконец обмякшее жалкое тело извлекли из-под груды дерева и железа.

В соседнем селе всё ещё звонили. Славка подошел к перилам, с колокольни посмотрел в сторону подсвеченных туч, и вдруг словно открылась перед ним вся Украина -- в золотом сиянии над городами и селами, с блёстками куполов среди заснеженных крыш, перекликающаяся голосами колоколов, возносящая хор молитв к небесам. Он медленно спустился вниз, во тьму. На пустынной площади ветер по-прежнему игриво посвистывал в полой голове памятника. «Зачем я здесь? Почему? Кто мне эти люди? Свои? Наёмники, совки, местные отбросы...». Славка огляделся и позвал Буса, тот радостно подскочил к нему. Славка наклонился и тихо сказал:

- Уходим мы, Бус.

Тот, улыбаясь, вилял хвостом.

Славка повернулся в сторону своей чужой хаты, но потом махнул рукой -- оружие с собой, паспорт с собой, крест на шее. Поспешно пересек площадь и, нырнув между домами, направился в чистое поле - туда, где исчез пригрезившийся ночью крестный ход. Наст после метели был плотным, идти легко.

©  Влада ЧЕРКАСОВА

Authors

*

Top