Про медицину в ГУЛАГе

Автор: Елена Шмараева

Осужденные врачи с мировым именем оперировали лагерное начальство, делали открытия, авторство которых присваивал НКВД, и погибали в инвалидных бараках. Заключенные умирали от дизентерии, копали траншеи отрубленными пальцами и резали медиков за отказ дать освобождение от работы. «Медиазона» рассказывает, как работала система медицинской помощи в ГУЛАГе — санитарная служба.

«Сидело несколько врачей. Осматривали, говорили: “Так. Дистрофия есть?” — “Есть”. — “Цинга есть?” — “Есть”. Слушать не слушали никогда. “Ноги распухшие?” — “Распухшие”», — вспоминает медицинскую комиссию в Абезьском лагере Республики Коми бывшая заключенная Сюзанна Печуро, попавшая туда в возрасте 17 лет. Регулярный осмотр комиссия проводила раз в квартал, иногда чаще — если приезжали так называемые работорговцы (представители других лагерей, которым требовалась дополнительная рабочая сила).

С больными заключенными не церемонились, подозревая их в симуляции. Из воспоминаний врача Александра Цэцулеску, который в лагере в Коми заболел дизентерией: «Дали мне градусник под одной подмышкой, второй подмышкой, во рту — сорок с десятками. Говорят: “Вы докажите, что вы на самом деле болеете”. Я говорю: “А как доказать?” — “Снимите штаны, докажите”. Дали мне газеты большие. Это было самое страшное унижение для меня как человека и как врача, не верят, (считают), что я симулирую, да? Второй не верил, что я с температурой, что я умирающий человек. Когда я испражнялся чистой кровью, он говорит: “На самом деле болен, наверное, уйдет на тот свет”».

Тот же Цэцулеску рассказывал, как врачи определяли степень истощения заключенного: «Мерили давление, но главное — как выглядели ягодицы. Если поднимаешь ягодицы, а они складываются, как пустой мешок, значит, мы его снимаем с шахты на месяц».

Результатом осмотра врачебной комиссией было присвоение заключенному категории допуска к работам. Согласно циркуляру ГУЛАГа № 177177 от 3 февраля 1931 года устанавливалось три такие категории: первая — «полноценная рабочая сила, пригодная к выполнению всякого рода производственных физических работ», вторая — «неполноценная рабочая сила с пониженной годностью к выполнению физических работ, не требующих квалификации», и третья — «инвалидность». Третья категория также имела градации: инвалидность с пригодностью для выполнения легких видов физического труда и инвалидность с непригодностью ни для каких работ. Право на третью категорию давали тяжелая эпилепсия и органические поражения нервной системы, рак крови, туберкулез в активной стадии, каловый свищ и полная слепота.

«Дать легкую категорию труда часто значило спасти человека от смерти. <…>

Врач мог дать отдых от работы, мог направить в больницу и даже “сактировать”, то есть составить акт об инвалидности, и тогда заключенный подлежал вывозу на материк. Правда, больничная койка и актировка в медицинской комиссии не зависели от врача, выдающего путевку, но важно ведь было начать этот путь», — писал о работе лагерного врача Варлам Шаламов в рассказе «Красный крест».

Как уточняет исследователь истории санитарной службы ГУЛАГа Борис Нахапетов, во врачебно-трудовую комиссию входили не только медики: возглавлял ее начальник лагерного отделения, также участвовали в заседании его помощник, начальник УРЧ (учетно-распределительной части) и руководитель производства. Но решающий голос в определении трудовой категории заключенного был за врачом — начальником санчасти, который советовался с коллегами-медиками (их в комиссии могло быть несколько).

Сами себе врачи

Лагерные врачи, фельдшеры (лекарские помощники, лекпомы), медсестры и санитары входили в санитарную службу ГУЛАГа — в каждом лагерном отделении имелась санчасть, сотрудники которой работали в больницах, фельдшерских пунктах и амбулаториях. Как отмечает Жак Росси в «Справочнике по ГУЛАГу», санитарно-медицинская служба в тюрьмах и лагерях с начала 1920-х годов не подчинялась Наркомздраву: она находилась в прямом подчинении сначала ОГПУ, а затем НКВД. «Начальником санчасти назначался, как правило, вольнонаемный врач или фельдшер, но случался и заключенный», — пишет Росси.(…).

Историк Виктор Земсков пишет, что по информации на 1 января 1947 года, по прямой или близкой специальности «использовались» 88,2% заключенных-медиков. 5 794 человека из 7 035 осужденных врачей, фельдшеров и медсестер работали по своей специальности, 459 человек — на смежных должностях. 703 осужденных медика были отправлены на общие работы, из них 424 — осужденные за так называемые контрреволюционные преступления. Остальные не работали (из-за инвалидности, истощения, заболеваний).

По данным на 1944 год (их приводит Нахапетов в своей книге «Очерки истории санитарной службы ГУЛАГа»), вольных медиков и специалистов из числа заключенных было в лагерях почти поровну: в санчастях лагерей и тюрем на территории СССР работали 1 965 вольнонаемных врачей и 1 800 врачей-заключенных. Отдельно приводятся данные по стоматологам: 284 вольнонаемных и 167 заключенных. Вольнонаемных фельдшеров было 2 310, заключенных — 2 231. Заключенных медсестер было даже больше: 2 599 против 2 558 вольнонаемных. Фармацевтами работали 558 человек с воли и 268 заключенных специалистов.(…).

«Я еще живой!» — «Лекпом лучше знает»

В каждом лагере и даже в командировке (временной стоянке для работ вдали от большого лагпункта, как правило, на лесозаготовках или другом промысле) была амбулатория — врачебная или фельдшерская. В 1945 году их насчитывалось 2 379. Во многих лагерях были больницы (2 080 в том же 1945 году). По количеству коек (в фельдшерском пункте их могло быть не больше пяти, в больницах — десятки) ГУЛАГ опережал вольные больницы в десятки раз. Это было обусловлено, конечно, не особой заботой о заключенных, а высокой заболеваемостью и процентом госпитализируемых — пока человек мог стоять на ногах, его не лечили, а отправляли на работу. Нахапетов в своих «Очерках» приводит такие данные: в 1935 году в ГУЛАГе на каждую тысячу заключенных приходилось 23,5 больничные койки, в 1941 году — 34,1, в 1946 году — 171 койка. При этом в среднем по Советскому Союзу на 10 тысяч жителей в 1940 году имелось 40,2 больничных койки, в 1950 году — 55,7.

Но оснащение лагерных больниц оставляло желать лучшего даже по официальным статистическим данным. Рентгенкабинеты в 1945 году имелись в 2% больниц ГУЛАГа, кабинеты физиотерапии — в 5%. Не хватало медикаментов.

В тяжелых случаях заключенного могли перевести и в «вольную» больницу — но порой лучше было оставаться в больничном бараке у лечащего врача-заключенного. Отбывавший срок в Горлаге Леонид Трус рассказывал автору книги «ГУЛАГ. Паутина Большого террора» Энн Эпплбаум, как в 1956 году оказался в Норильской городской больнице с тяжелой травмой — во время работы ему раздробило ногу. Требовалось переливание крови, но когда врачи узнали, что Трус — заключенный, они «тут же остановили всю работу и сказали: “Мы заключенным помощь не оказываем”». В итоге ногу Трусу отрезали в лагерной больнице, где условий для переливания крови не было — и его просто не стали делать. «Мое состояние было настолько плохое, <…> что хирург считал, что я все равно жить не буду, и поэтому он сам даже не стал делать операцию, а дал попрактиковаться своей жене, которая была не хирургом, а терапевтом <…> Правда, потом мне сказали, что она сделала все очень хорошо, грамотно, за исключением каких-то деталей, которые она сделала не то что неаккуратно, она просто не думала, что я буду жить, и поэтому ей это было совершенно безразлично».

Больница в лагере представляла собой еще один барак, часто переполненный; в больших лагерях под санчасть могло быть отведено несколько бараков. Условия, вспоминают бывшие узники, очень отличались от лагеря к лагеря. Юрий Чирков, попавший на Соловки в 15 лет по обвинению в покушении на Сталина, вспоминал об образцовом лагерном лазарете в здании бывшей иконописной мастерской: «Пол во всех помещениях мыли три раза в день. Столько же раз очищались плевательницы и места общего пользования, протирались подоконники, тумбочки, дверные ручки и т.д. Начальник санчасти нередко определял качество уборки при помощи своего носового платка».

«Нас всех с ходу определили в “стационар”, то есть в лагерную больницу, почти ничем не отличавшуюся от обыкновенного барака. Только там были сделаны сплошные верхние нары, а с нижних убрали часть щитов и таким образом образовались койки. Наверху лежали те, кто в состоянии был туда забраться; внизу — обреченные. Когда у кого-нибудь открывался пеллагрический понос, то он не мог уже забраться на нары, так как силы резко падали», — описывал свой больничный опыт в Вятлаге автор книги «Лубянка — Экибастуз» Дмитрий Панин. «Все проходы были заполнены телами лежащих. Повсюду грязь, мерзость. Многие пациенты бредили, издавали бессвязные крики, другие лежали бледные, неподвижные», — вспоминал поляк Ежи Гликсман.

Есть и официальные документы, подтверждающие слова выживших. «Стационары в лагподразделениях не обустроены. В стационарах большая скученность, грязь, вшивость. Не ликвидирована вшивость даже в центральном стационаре Гаврилова Поляна», — говорится о лагерях Куйбышевской (Самарской) области в приказе НКВД №094 от 18 марта 1943 года. «Стационары содержатся грязно и плохо оборудованы. Уход за больными и лечебная помощь осуществляется плохо», — гласит приказ НКВД №0133 от 9 апреля 1943 года, в котором речь идет о лагерях Удмуртии.

Самое страшное место для заключенного — барак «доходяг», или инвалидный барак. Из воспоминаний Вацлава Дворжецкого, работавшего на строительстве дороги Пинюга — Сыктывкар: «Идет по проходу между валяющимися “доходягами” лекпом в сопровождении свиты санитаров и мелом отмечает, кого “в расход”. Санитары потом тащат “отмеченных” в мертвецкую. “Я еще живой!” — “Лекпом лучше знает”». Абрам Кауфман рассказывает о помещении в инвалидный барак своего коллеги-врача, который осмелился заявить о дистрофии среди заключенных (события развивались в Луговом лагере в Казахстане). За дерзость пожилого доктора, которого Кауфман называет М., «сняли с работы и выселили в общий барак с трехъярусными “вагонками”, на которых помещались 900 заключенных. Доктору М. шел уже седьмой десяток, и его нельзя было отправить на тяжелый физтруд. Когда открыли инвалидный барак, то есть богадельню, доктор М. был помещен туда и валялся в духоте среди калек, парализованных и психических больных».

Поставить на ноги и спасти от смерти больница могла тех, чей организм был истощен, но еще принимал пищу: главный положительный отзыв о санчасти от прошедших больницы ГУЛАГа — о повышенных нормах питания. Госпитализированным полагалась «норма №4», которая включала: хлеб ржаной — 300 граммов, хлеб пшеничный — 250 граммов, мука подболточная — 10 граммов, крупа разная — 50 граммов, крупа диетическая — 10 граммов, мясо — 50 граммов, рыба — 20 граммов, растительное масло — 10 граммов, жиры животные — 10 граммов, творог — 15 граммов, сахар — 20 граммов, чай натуральный — 0,5 грамма, картофель и овощи — 400 граммов, томат-пюре — 10 граммов, сухофрукты — 8 граммов, мука картофельная — 5 граммов, молоко — 200 граммов. Больным цингой и пеллагрой полагался дополнительный паек.

«Даже если на практике дополнительное питание сводилось к “чуточке картофеля, или сухого зеленого горошка (наполовину сырого, чтобы сохранить витамины), или кислой капусты”, больничный паек был роскошью по сравнению с обыкновенным», — пишет Эпплбаум. «Когда я очнулся, то увидел на табуретке у койки шесть больших кусков хлеба: три черных и три давно уже не виденных белых. То были больничные пайки за три дня, “пеллагрозные”», — вспоминал писатель Лев Копелев, отбывавший срок в Унжлаге. Кроме хлеба, больному выдавали баланду из картошки, брюквы и моркови, а также кусок селедки и дрожжи с горчицей в качестве средства борьбы с пеллагрой.

Болезни и смертность

Пеллагра, о которой писал Копелев — это разновидность авитаминоза, наступающего из-за неполноценного питания. У больных развивается сильнейшая неостановимая диарея и дерматит, при котором кожа сходит лоскутами. Пеллагру называют болезнью трех «Д»: если пациент не получает своевременное лечение, вслед за диареей и дерматитом наступает деменция — приобретенное слабоумие, а затем смерть.

«Становится сухой, шершавой и шелушащейся кожа на локтях; на косточках пальцев рук появляются темные, быстро темнеющие пятна; на горле проступает все явственнее темный ошейник из сливающихся пятен. Потом начинается быстрое похудание и неудержимый понос. Собственно, это уже почти конец. Понос уносит слизистую кишечника. А она не восстанавливается. Человека, утратившего слизистую кишечника, уже ничто не может вернуть к жизни. В течение двух-трех месяцев зоны лагеря оказались набиты живыми скелетами…» — рассказывал о пеллагре в Устьвымлаге писатель Лев Разгон.

Согласно справке санотдела ГУЛАГа о смертности за 1938 год, от пеллагры скончались более 9% заключенных исправительно-трудовых лагерей (6 713 человек). Эта статистика не учитывает колонии и тюрьмы, только лагеря. На 1942 год пришелся пик эпидемии этой «болезни отчаяния», как пишет о ней Разгон: в Усслольлаге от пеллагры скончались 55% всех умерших, в Севжелдорлаге — 40%, в Ягринлаге — 61%, в Омлаге — 62%, в УИТЛК Азербайджанской ССР — 65%, в Сиблаге — 73%, в ОИТК Чкаловской области — 82%, в Севдвинлаге — 93%.

Лекарство от пеллагры в условиях Печорского лагеря в 1938 году открыл знаменитый иммунолог и вирусолог Лев Зильбер. Он отбывал срок за слишком медленную, по мнению советского руководства, разработку лекарства от энцефалита. Зильбер получил из растущего в тундре мха — ягеля — дрожжевой препарат, с помощью которого удалось спасти несколько сотен заключенных. Изобретенное лекарство даже запатентовали: в авторском свидетельстве вместо фамилии ученого была указана аббревиатура НКВД.

По данным за тот же 1938 год, самой распространенной причиной смерти заключенных были разного рода желудочно-кишечные заболевания (преимущественно дизентерия) — на их долю приходилось более 20% смертей. Почти 13% лагерников умерли от туберкулеза, около 5% — от истощения. Несколькими годами ранее (в 1932 и 1933 годах) в ГУЛАГе свирепствовали сыпной тиф и цинга.

Всего в 1938 году в лагерях умерло около 35 тысяч человек, во всех подразделениях ГУЛАГа (включая колонии и тюрьмы) — более 108 тысяч человек или 5% всех заключенных и арестованных.

Максимальной, согласно данным Госархива, смертность в ГУЛАГе была в 1942 и 1943 годах — тогда умерло 352 тысяч 560 человек (скончался каждый четвертый заключенный) и 267 тысяч 826 человек (каждый пятый) соответственно.
(…)

Врачам не рекомендовалось лечить в стационаре осужденных немецких военнопленных и врагов народа (ограничивались выдачей медикаментов амбулаторно), запрещалось «либеральничать» с приговоренными к тюремному заключению. На освобождение заключенных от работы существовала квота: Эпплбаум цитирует воспоминания врача-заключенного Вадима Александровского, который рассказывал, что ежедневно освобождения от работы по состоянию здоровья у него просили 30-40 человек — около 10% «населения» лагпункта. «Фактически освобождать более 3–5 процентов не полагалось. Дальше начинались разборы».

Пределом мечтаний не выдерживающего непосильной работы заключенного была «актировка» — списание из лагеря по инвалидности. Публицист-монархист Иван Солоневич, прошедший через лагерь в Карелии, писал: «Комиссия врачей и представитель лагерной администрации… составляли акты и после некоторой административной волокиты из лагерей выпускали — обычно в ссылку на собственное иждивение — хочешь — живи, хочешь — помирай. Нечего греха таить: по таким актам врачи норовили выручать из лагеря в первую очередь интеллигенцию. Для ГПУ эта тенденция не осталась, разумеется, в тайне, и “активация” была прекращена. Инвалидов стали оставлять в лагерях. На работу их не посылали и давали им по 400 граммов хлеба в день — норма медленного умирания».

В 1939 году начальник санитарной службы всего ГУЛАГа Исаак Гинзбург был приговорен к расстрелу военным трибуналом — и среди прочего ему вменялось то, что им «были созданы благоприятные условия для освобождения по болезни осужденных за контрреволюционные преступления». Показания против него давали бывшие начальники ГУЛАГа Матвей Берман и Израиль Плинер (оба они впоследствии были расстреляны). В итоге смертную казнь Гинзбургу заменили на 25 лет лагерей. В 1955 году приговор отменили за отсутствием состава преступления. Гинзбурга выпустили из лагеря, дальнейшая его судьба неизвестна.

В мае 1944 года запрет «актировать» инвалидов, осужденных по определенным статьям, стал официальным: вышел совместный приказ НКВД и НКГБ за подписью Лаврентия Берии и Всеволода Меркулова. Документ запрещал освобождать досрочно всех осужденных по 58-ой статье, рецидивистов и бандитов, осужденных за тяжкие воинские преступления, а также «лиц из числа национальностей воюющих с СССР стран (немцы, финны, венгры, румыны, итальянцы), независимо от характера преступления». Вместо освобождения неизлечимых душевнобольных отправляли в специальные психиатрические больницы, более известные как психотюрьмы, а нетрудоспособных стариков и инвалидов — в инвалидные команды.
Светила под конвоем

Попытка самозванца представить себя лагерным врачом объяснима: несмотря на постоянные угрозы и большую ответственность, работа в больнице была куда привлекательнее для заключенного, чем непосильный труд в шахте или на лесоповале. Врач, хотя и передвигался под конвоем, нередко даже жил в отдельной каморке или отгороженном от общего барака углу — это считалось привилегией избранных. «Когда я ложился спать, мне казалось, что луна улыбается мне в окно», — вспоминал свои ощущения после назначения врачом лагерной больницы хирург Исаак Фогельфангер.

Абрам Кауфман писал, что несмотря на «привилегии», врачей, как и остальных заключенных, после шести вечера запирали в бараках, после этого оказать срочную помощь больному было невозможно: «В 12 часов ночи дежурный надзиратель делает с дежурным врачом обход остальных больничных бараков, то есть выпускает врача и открывает ему двери других больничных бараков, а потом провожает врача обратно и запирает за ним его барак. Мы, врачи, не раз говорили своему начальству, что ночью нет медицинской помощи больным — дежурный врач не может попасть ночью к больному — все под замком. Но все разговоры впустую — “не положено”».

Под конвоем врачи лечили и сотрудников лагеря — вплоть до начальника. Из воспоминаний доктора Кауфмана о работе в Кенгире (Степной лагерь, Казахстан): «Меня водили ежедневно то в автомобиле, то на лошади к инженерам, директору банка, к главбуху и помимо них ко всем лагерным начальникам (спецчасти, КВЧ, санчасти, снабжения, оперуполномоченных и др.) <…> Сам начальник лагеря положил свою мать в отдельную комнату лагерной больницы, дал отдельную сестру (заключенную, конечно), и “пожалуйста, доктор, лечите ее”. Принял, лечил, целых три недели пролежала в моем отделении. У оперуполномоченного заболел ребенок — в лагерную больницу. То туберкулезного “опера” поместили, то жену начальника КВЧ. И, конечно, в отдельную комнату каждого. Пользуются лагерной больницей, как своей, и лечи их, и лекарства давай, уход, дежурную сестру отдельную».

Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» пишет, как в том же Кенгире начальник лагеря требовал, чтобы его лечил находившийся у него же в опале испанский хирург Хулиан Фустер. «Не угодил начальнику ОЛПа хирург Фустер, испанец. “Послать его на каменный карьер!” Послали. Но вскоре заболел сам начальник, и нужна операция. Есть другие хирурги, можно поехать и в центральную больницу, нет, он верит только Фустеру! Вернуть Фустера с карьера! Будешь делать мне операцию!»

Фустер, конечно, был не единственным врачом с именем, работавшим в ГУЛАГе. В Устьвымлаге отбывал срок знаменитый иммунолог-микробиолог Павел Здродовский, которому из-за статьи и «собачьего» формуляра (в нем было указано, что ученый склонен к побегу, и запрещалось его расконвоировать) удалось устроиться на работу только фельдшером в далекой командировке. В лагерях Дальстроя отбывали наказание и работали врачами терапевт Сергей Мазовецкий и хирург Михаил Свешников.

Борис Нахапетов, ссылаясь на воспоминания соловецкого узника Чиркова, пишет о «звездном» штате врачей лазарета на Соловках: заведующим был известный московский педиатр Леонид Титов, хирургическим отделением руководил прославленный профессор Аркадий Ошман, терапевтическим — профессор Владимир Удовенко из Киева. В том же госпитале работали известный в Москве детский врач Густав Тюрк и невропатолог Николай Коротнев.
(…)

Мучители и могильщики

Помимо врачебных комиссий, лечения истощенных и покалеченных, обслуживания лагерного начальства в обязанности медиков ГУЛАГа входило участие в подавлении акций протеста — в частности, голодовок. О насильном кормлении заключенных рассказывает Абрам Кауфман: «После трех-четырех дней голодовки голодающих приводят в больницу, в мое отделение, чтобы искусственно кормить их по положенному рациону. Пока не образумятся. А после этого — в тюрьму. <…> По первоначалу каждый протестует против этого метода кормления, сопротивляется, называет это насилием, ругаясь. Со многими приходится бороться — чуть ли не шесть человек держат его во время кормления. В конце концов они сдают позиции в бессилии своем и начинают кушать».

Еще одна обязанность врача — сопровождение «спецгруза» (гроба с умершим) и удостоверение смерти заключенного. Кауфман рассказывает, как происходила отправка «спецгруза» за зону в Карагандинском лагере в начале 1950-х годов: «”Спецгруз” отправляется из лагеря только ночью, в 11—12 часов. Подъезжает к мертвецкой телега, на которую кладут “спецящик”, а большей частью несколько. При этом должен присутствовать дежурный врач (заключенный, конечно). Он отвечает за труп и сопровождает телегу с “гробом” до вахты, где вахтер (солдат из гарнизона МВД) поднимает крышку гроба и тычет штыком в труп. Врач заверяет, что это тело заключенного, умершего такого-то числа в больнице. Тогда открываются ворота и телегу со “спецгрузом” выпускают за зону, на волю». На воле заключенных в ящиках хоронили, закапывая в общей яме.

«Их цель помогать угнетению и быть могильщиками», — писал о лагерных медиках Александр Солженицын. В отличие от Варлама Шаламова, автор «Архипелага ГУЛАГ» не считал, что санитарная служба чем-то отличается от остальных подразделений репрессивной машины-убийцы.

«Когда комендант и бригадир избивают доходягу за отказ от работы <…> не санчасть ли <…> отказывается составить акт, что было избиение, а потом отказывается и лечить? А кто, как не санчасть, подписывает каждое постановление на посадку в карцер? <…> Когда по вине прораба или мастера из-за отсутствия ограждения или защиты погибает на производстве зэк, — кто как не лекпом и санчасть подписывают акт, что он умер от разрыва сердца? <…> Или санчасть освобождала когда-нибудь всех, кто в этот день был действительно болен? Не выгоняла каждый день сколько-то совсем больных людей за зону? <…> Или может быть в каком-нибудь лагере санчасть имела возможность отстоять действительно человеческое питание? <…> Врачей никто во всем этом и не винит (хотя часто слабо мужество их сопротивления, потому что на общие страх идти), но не надо же и легенды о спасительной санчасти».

Источник: zona.media/story/sansluzhba/

.